3.Славолюбие
Еще одна вещь, за которую он был готов продать душу врагу рода человеческого - это слава:
О думи мої! о славо злая!
За тебе марно я в чужому краю
Караюсь, мучуся... але не каюсь!...
Люблю, як щиру, вірну дружину,
Як безталанную свою Вкраїну!
Роби що хочеш з темним зо мною,
Тілько не кидай, в пекло з тобою
Пошкандибаю... (1847)
А далее идет привычное богохульство:
... Ти привітала
Нерона лютого, Сарданапала,
Ірода, Каїна, Христа, Сократа,
О непотребная! Кесаря-ката
І грека доброго ти полюбила
Однаковісінько! ... бо заплатили.
Спаситель помещен в ряду перед Сократом после
Нерона, Сарданапала, Ирода и Каина. Как будто слово "слава" вообще
приложимо к Нему. Но для Тараса Шевченко слава - это предел мечтаний. В
1857 году он написал цикл из трех стихотворений: 1 - Доля, 2 - Муза, 3
- Слава. В дневнике им предшествует запись: "После беспутно проведенной
ночи я почувствовал стремление к стихословию, попробовал и без
малейшего усилия написал эту вещь. Не следствие ли это раздражения
нервов?"
Возможно. Вот он обращается к судьбе:
Ми не лукавили з тобою,
Ми просто йшли; у нас нема
Зерна неправди за собою,
Ходімо ж, доленько моя,
Мій друже щирий, нелукавий!
Ходімо дальше, дальше слава
А слава - заповідь моя.
Придумана новая заповедь, которой нет ни в Ветхом, ни в Новом Завете. А вот на что он готов ради славы:
А ти, задрипанко, шинкарко,
Перекупко п'яна!
Де ти в ката забарилась
З своїми лучами?
У Версалі над злодієм
Набор розпустила.
Чи з ким іншим мизкаєшся
З нудьги та похмілля?
Горнись лишень коло мене
Та витнемо з лиха,
Гарнесенько обіймемось,
Та любо, та тихо
Пожартуєм, чмокнемося
Та й поберемося,
Моя крале мальована.
Бо я таки й досі
Коло тебе мизкаюся.
Ти хоча й пишалась,
І з п'яними королями
По шинках шаталась,
І курвила з Миколою
У Севастополі...
Та мені про те байдуже.
Мені, моя доле,
Дай на себе надивитись,
Дай і пригорнутись
Під крилом твоїм, і любо
З дороги заснути.
Это уже славоблудие какое-то...
Славы ему хотелось любой, даже славы Герострата
("проклинать і світ запалити") . Дурная слава лучше, чем никакой.
Невыносимо было одно: когда "ніхто й не гавкне, не лайне, неначе й не
було мене ". Пусть гавкают, пусть лают, пусть ругают. Лишь бы обратили
внимание, лишь бы заметили.