Кобзарь с таким трепетом относился к Священному Писанию, что открывал его только в случае крайней нужды:
"С того времени, как приехал я в Миргород, ни
разу ещё не выходил из комнаты, и ко всему этому ещё нечего читать.
Если бы не Библия, то можно было с ума сойти". Не удивительно при таком
интенсивном изучении Писания, что он даже выдвинул оригинальную версию
происхождения Апокалипсиса: "Ввечеру отправился я к В.И.Далю... Мы с
Владимиром Ивановичем между разговором коснулись как-то нечаянно
псалмов Давида и вообще Библии. Заметив, что я неравнодушен к
библейской поэзии, Владимир Иванович спросил у меня, читал ли я
"Апокалипсис". Я сказал, что читал, но, увы, ничего не понял; он
принялся объяснять смысл и поэзию этой боговдохновенной галиматьи и в
заключение предложил мне прочитать собственный перевод откровения с
толкованием и по прочтении просил сказать своё мнение. Последнее мне
больно не по душе. Без этого условия можно бы, и не прочитав,
поблагодарить его за одолжении, а теперь необходимо читать. Посмотрим,
что это за зверь в переводе?"
Через два дня в дневнике появилась запись с эпиграфом:
"Читал и сердцем сокрушился
Зачем читать учился.
Читая подлинник, т.е. славянский перевод
"Апокалипсиса", приходит в голову, что апостол писал это откровение для
своих неофитов известными им иносказаниями, с целью скрыть настоящий
смысл проповеди от своих приставов. А может быть, и с целью более
материальною, чтобы они (пристава) подумали, что старик рехнулся, порет
дичь, и скорее освободили бы его из заточения. Последнее предположение
мне кажется правдоподобнее.
С какою же целью такой умный человек, как
Владимир Иванович, переводил и толковал эту аллегорическую чепуху? Не
понимаю. И с каким намерением он предложил мне прочитать свое бедное
творение? Не думает ли он открыть в Нижнем кафедру теологии и сделать
меня своим неофитом? Едва ли. Какое же мнение я ему скажу на его
безобразное творение? Приходиться врать, и из-за чего? Так, просто из
вежливости. Какая ложная вежливость.
Не знаю настоящей причины, а, вероятно, она
есть, Владимир Иванович не пользуется здесь доброй славою, почему -
все-таки не знаю. Про него даже какой-то здешний остряк и эпиграмму
смастерил. Вот она:
У нас было три артиста,
Двух не стало -- это жаль.
Но пока здесь будет Даль,
Все как будто бы не чисто".
В.И. Даль, видимо, забыл слова Спасителя: "Не
давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб
они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас"
(Мф. 7:6).
Еще через пару месяцев Владимир Иванович снова
провинился перед кобзарем: забыл передать ему книгу от Аксакова "с
самою лестною надписью сочинителя". В дневнике появляется следующая
запись: "Он извиняется рассеянностью и делами. Чем хочешь извиняйся, а
все-таки ты сухой немец и большой руки дрянь".
Бедный Владимир Иванович... Не говоря уже про
апостола Иоанна. Апостол Петр тоже "бедный". Вот что заставил его
проделать украинский папа римский в поэме "Неофіти" (1857):
Тойді ж ото її Алкід,
Та ще гетери молодії,
Та козлоногий п'яний дід
Над самим Аппієвим шляхом
У гаї гарно роздяглись,
Та ще гарніше попились,
Та й поклонялися Пріапу.
Аж гульк! Іде святий Петро
Та, йдучи в Рим благовістити,
Зайшов у гай води напитись
І одпочити. "Благо вам!"
Сказав апостол утомленний
І оргію благословив.
В этой же поэме достается и всем апостолам. После
настойчивых, но безуспешных поисков ответа на вопрос "за что распят
Христос", следует обвинительное заключение:
За що? Не говорить
Ні сам сивий верхотворець,
Ні його святії -
Помощники, поборники,
Кастрати німиє!
Под горячую руку попался и сам Творец. Все в ответе перед Тарасом Первым.
В дневнике Шевченко упоминает, что "не равнодушен
к библейской поэзии". Это правда: не равнодушен. Скорее - напротив.
Особенно не равнодушен - к Псалмопевцу и пророку царю Давиду. Используя
псалмы в своих целях, он не забывает обливать грязью их автора.