В 1845 году, обращаясь к горцам-мусульманам,
Шевченко обличает царя Давида, а заодно и все православное
христианство:
... у нас
Святую біблію читає
Святий чернець і научає,
Що цар якись-то свині пас
Та дружню жінку взяв до себе,
А друга вбив. Тепер на небi.
От бачите, які у нас
Сидять на небі! Ви ще темні,
Святим хрестом не просвіщенні,
У нас навчіться!.. В нас дери,
Дери та дай,
І просто в рай,
Хоч і рідню всю забери!
Думая обличить христианство, его критик обличает еще иудаизм и ислам (т.е. все
авраамические религии), которые также почитают пророка Давида. В Коране
он носит имя Дауд: Мудрый правитель царь Дауд - праведник,
пользовавшийся особым покровительством Аллаха, который его научил
"тому, что Ему было угодно", даровал власть и мудрость, сделал чудесным
песнопевцем. Память об авторе псалмов веками вдохновляла мусульманских
мистиков, стремившихся к единению с Богом. Упоминания о Дауде стоят
всегда в одном ряду с именами великих пророков и праведников. Здесь же
рассказывалось, как Аллах наказывал тех, кто колебался в вере или не
слушал пророков. Так что Тарасу Шевченко крупно повезло, что его хула
на царя Дауда не дошла до адресата, т.е. до горцев-мусульман. Дауд был
мудрым правителем. Но величие царя объяснялось волей Аллаха. Он был
вовсе не идеален: мог совершить несправедливость, принять не самое
лучшее решение. Согрешив, Дауд в Коране пал ниц, просил у Аллаха
прощения и был прощен.
Но не таков наш стихотворец. В 1848 году в произведении "Царі" он обращается к своей злобной музе:
Хотілося б зогнать оскому
На коронованих главах.
На тих помазаниках божих...
Так що ж, не втну, а як поможеш
Та як покажеш, як тих птах
Скубуть і патрають, то, може,
І ми б подержали в руках
Святопомазану чуприну...
Ту вінценосную громаду
Покажем спереду і ззаду
Незрячим людям.
Вначале рассматривается три эпизода из жизни
пророка Давида. Он взят в качестве типичного представителя царей. При
этом Шевченко не останавливается перед тем, чтобы перевирать Святое
Писание.
Первый эпизод. Во "Второй книге
Царств" можно прочесть о том, как слуги Давида, посланные к
Аммонитянам, были обесчещены. "И увидели Аммонитяне, что они сделались
ненавистными для Давида", и наняли тридцать три сирийских наемника.
"Когда услышал об этом Давид, то послал Иоава со всем войском храбрых."
Так началась эта война. Сирийцы были дважды разбиты и заключили мир с
Израилем. "Через год, в то время, когда выходят цари в походы, Давид
послал Иоава и слуг своих с ним и всех Израильтян; и они поразили
Аммонитян, и осадили Равву; Давид же оставался в Иерусалиме."
А вот версия Кобзаря:
Не видно нікого в Ієрусалимі,
Врата на запорі, неначе чума
В Давидовім граді, господом хранимім,
Засіла на стогнах. Ні, чуми нема,
А гірша лихая та люта година
Покрила Ізраїль: царева война!
Цареві князі, і всі сили,
І отроки, і весь народ,
Замкнувши в город ківот,
У поле вийшли, худосилі,
У полі бились, сиротили
Маленьких діточок своїх.
А в городі младії вдови
В своїх світлицях, чорноброві,
Запершись, плачуть, на малих
Дітей взираючи. Пророка,
Свого неситого царя,
Кленуть Давида сподаря.
Клянут-то клянут, только кто клянет?
"Однажды под вечер, Давид, встав с постели,
прогуливался на кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся
женщину; та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто
эта женщина? И сказали ему: это Вирсавия, жена Урии..."
А вот перевод этого места на украинско-кобзарско-папо-римский язык:
А він собі, узявшись в боки,
По кровлі кедрових палат
В червленій ризі походжає,
Та мов котюга позирає
На сало, на зелений сад
Сусіди Гурія. А в саді,
В своїм веселім вертограді,
Вірсавія купалася,
Мов у раї Єва,
Подружіє Гурієво,
Рабиня царева.
Купалася собі з богом,
Лоно біле мила,
І царя свого святого
У дурні пошила.
Что и говорить, "кобзар був парубок моторний".
Далее в Библии одно предложение: "Давид послал слуг взять ее; и она
пришла к нему, и он спал с нею." Шевченко сочиняет целую "Энеиду", где
заставляет Давида согрешить еще и богохульством:
Надворі вже смеркало,
і, тьмою повитий,
Дрімає, сумує Ієрусалим.
В кедрових палатах, мов несамовитий,
Давид походжає і, о цар неситий,
Сам собі говорить: "Я... Ми повелим!
Я цар над божим народом!
І сам я бог в моїй землі!
Я все..."
Кто же здесь "несамовитий" в своей лжи? Грехи
Давида - это его грехи. Но мнимое богохульство Давида - это грех Тараса
Шевченко.
Финал библейской истории: "И послал Господь
Нафана к Давиду... Нафан поставил перед Давидом зеркало, и тот увидел в
нем себя. И сказал Давид Нафану: "Согрешил я пред Богом".
Шевченко никогда ни в чем перед Господом не раскаивался и поэтому он не может себе представить раскаяние Давида:
А потім цар перед народом
Заплакав трохи, одурив
Псалмом старого Анафана...
І, знов веселий, знову п'яний,
Коло рабині заходивсь.
А Господа Давид также "одурив"? Но этот вопрос
кобзарю даже в голову не приходил. Очевидно он, как тот французский
атеист, не нуждался в этой гипотезе.
Покаянный псалом Давида "Помилуй мя, Боже, но
велицей милости Твоей..." православные читают каждый день и перед
каждым причастием. Может ли православный христианин считать его лживой
уверткой? Может ли верующий христианин считать, что этой или любой
ложью можно обмануть Бога? Как же Шевченко причащался? И было ли это
причастие во спасение?
Второй эпизод.
Давид, святий пророк і цар,
Не дуже був благочестивий.
Була дочка в його Фамар
І син Амон. І се не диво.
Бувають діти і в с вятих.
Та не такі, як у простих,
А ось які.
Далее следует история прегрешения сына царя Давида (естественно, в стиле бурлеск) и вывод:
Отак царевичі живуть,
Пустуючі на світі.
Дивітесь, людські діти.
Индукция благополучно закончена: сын Давида
порочен, следовательно, дети у святых особенно порочны. Что и
требовалось доказать.
И последний удар по царю Давиду - эпизод третий:
В "Третьей книге Царств" читаем: "Когда царь
Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами,
но не мог он согреться".
По-кобзарски это звучит так:
І поживе Давид на світі
Не малі літа.
Одрях старий, і покривали
Многими ризами його,
А все-таки не нагрівали
Котюгу блудного свого.
"И сказали ему слуги его: пусть поищут для
господина нашего царя молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и
ходила, и лежала с ним, -- и будет тепло господину нашему царю".
От отроки й домірковались
(Натуру вовчу добре знали).
То, щоб нагріть його, взяли,
Царевен паче красотою,
Дівчат старому навели.
Да гріють кров'ю молодою
Свого царя. І розійшлись.
Замкнувши двері за собою.
"И искали красивой девицы во всех пределах
Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю. Девица
была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь
не познал ее".
Облизавсь старий котюга,
І розпустив слини,
І пазурі простяга
До Самантянини,
Бо була собі на лихо
Найкраща меж ними,
Меж дівчатами; мов крин той
Сельний при долині -
Меж цвітами. Отож вона
І гріла собою
Царя свого, а дівчата
Грались меж собою
Голісінькі. Як там вона
Гріла, я не знаю,
Знаю тільки, що цар грівся
І ... і не позна ю.
Теперь встает вопрос: кто же тут котяра и кто распустил слюни?
Далее автор переходит на отечественный материал:
следует компромат на молодого язычника Владимира, который потом в
зрелом возрасте принял христианство и крестил Русь, за что и почитается
всеми православными как Святой равноапостольный князь. И, наконец,
резюме:
Так отакії-то святії
Оті царі...
Бодай кати їх постинали,
Отих царів, катів людських.
Морока з ними, щоб ви знали,
Мов дурень, ходиш кругом їх,
Не знаєш, на яку й ступити.
Так що ж мені тепер робити
З цими поганцями?
Вопрос, конечно, риторический, ибо ответ уже дан выше:
Бодай кати їх постинали...
Короче: "повбивав би" -- постоянный рефрен у Кобзаря.
А вот как выглядит этот библейский мотив в его творчестве в поэме "Саул" (1860).
"Первая книга Царств": "И собрались все
старейшины Израиля, и пришли к Самуилу... И сказали ему: ... поставь
над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов".
Жидам сердешним заздро стало,
Що й невеличкого царя
І з кізяка хоч олтаря
У їх немає. Попросили
Таки старого Самуїла,
Щоб він де хоче, там і взяв,
А дав би їм, старий, царя.
Отож премудрий прозорливець,
Поміркувавши, взяв єлей
Та взяв от козлищ і свиней
Того Саула здоровила
І їм помазав во царя.
Саул, не будучи дурак,
Набрав гарем собі чималий
Та й заходився царювать.
Так, очевидно, представлял себе Тарас Григорьевич сущность царской власти.
Дивилися та дивувались
На новобранця чабани
Та промовляли, що й вони
Таки не дурні. "Ач якого
Собі ми виблагали в Бога
Самодержавця".
И здесь самодержавие (не иначе - рука Москвы).
"А от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух..."
А Саул
Бере і город, і аул,
Бере дівча, бере ягницю,
Будує кедрові світлиці,
Престол із золота кує,
Благоволеньє оддає
Своїм всеподданійшим голим.
І в багряниці довгополій
Ходив по храмині, ходив,
Аж поки, лобом неширокий,
В своїм гаремі одинокий,
Саул сердега одурів.
Незабаром зібралась рада.
"Панове чесная громадо!
Що нам робить? Наш мудрий цар,
Самодержавець-господар,
Сердешний одурів..."
"... Давид, взяв гусли, играл, -- и отраднее и лучше становилось Саулу, и дух злой отступал от него."
А вот интерпретация "широкого лобом" кобзаря:
... Заревла
Сивоборода, волохата
Рідня Саулова пузата,
Та ще й гусляра привела,
Якогось чабана Давида,
"І вийде цар Саул, і вийде, --
чабан співає, -- на войну..."
Саул прочумався та й ну,
Як той москаль, у батька, в матір
Свою рідоньку волохату
І вздовж, і впоперек хрестить.
А гусляра того Давида
Трохи не вбив. Якби він знав,
Яке то лихо з його вийде,
З того лукавого Давида,
То, мов гадюку б, розтоптав
І ядовитую б розтер
Гадючу слину.
Саул не знал, но мы-то знаем, что Мессия - потомок Давида. Теперь становится понятна фраза Тараса Шевченко:
Наробив ти, Христе, лиха!
Какого же зла наделал Христос? И кому? Ответ
давно известен: врагу рода человеческого, князю мира сего. Ему и служил
Шевченко, продавший душу свою за славу. И еще якобы за Украину. Но это
ложь. Ибо счастье ни Украины, ни украинцев невозможно минуя Господа.
Князь мира сего распоряжается мирскими благами. А они только и
существуют для кобзаря. Их только он и обожествляет: "... Почему же не
верить мне, что я хотя к зиме, но непременно буду в Петербурге? Увижу
милые сердцу лица, увижу мою прекрасную академию, Эрмитаж, еще мною не
виданный, услышу волшебную оперу. О, как сладко, как невыразимо сладко
веровать в это прекрасное будущее. Я был бы равнодушный, холодный
атеист, если бы не верил в этого прекрасного бога, в эту очаровательную
надежду" (1857).
Что и говорить, опера - это райское наслаждение (вроде "Баунти"). И не она одна:
Хоч молись перед тобою,
Мов перед святою...
Красо моя молодая... (1847)
І станом гнучким, і красою
Пренепорочно-молодою
Старії очі веселю.
Дивлюся іноді, дивлюсь,
І чудно, мов перед святою,
Перед тобою помолюсь... (1850)
Обожествление земного имеет изнанкой приземление Святыни и низведение ее в прах.