Вот поэма "Марія" (1859), написанная якобы по
библейским мотивам. Вначале автор перепутал Богородицу с обнаженной
натурщицей, заставляя вспомнить одного из сыновей Ноя по имени Хам.
Затем Мария поет (голосом кобзаря):
"Раю, раю!
Темний гаю!
Чи я молодая,
Милий боже, в твоїм раї
Чи я погуляю,
Нагуляюсь?"
Что у него болит, о том кобзарь и говорит. Но
зачем же вкладывать свои желания в уста Богородицы? Разве что для
богохульства.
Вместо Ангела Божия - веселый молодой парубок.
Вместо Благовещения - революционная пропаганда.
Вместо схождения Святого Духа - пошлость "в ярочку", привычная для Т. Шевченко.
А ведь Спаситель предупреждал: "Кто будет хулить
Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному
осуждению" (Мк. 3:29).
Евангелие христиане читают стоя. Кобзарь же,
войдя в раж, стал неудержим в своей лжи: для него не было ни
Воскресения Христова, ни схождения на учеников Духа Святого, ни
основания Христом Святой Соборной Апостольской Церкви. А было вот что:
Брати його, ученики,
Нетвердії, душеубогі,
Катам на муку не дались,
Сховались, потім розійшлись,
І ти їх мусила збирати...
Отож вони якось зійшлись
Вночі круг тебе сумовати.
І ти, великая в женах!
І їх униніє, і страх
Розвіяла, мов ту полову,
Своїм святим огненним словом!
Ти дух святий свій пронесла
В їх душі вбогії! Хвала!
І похвала тобі, Маріє!
Мужі воспрянули святиє,
По всьому світу розійшлись.
І іменем твойого сина,
Твоєї скорбної дитини,
Любов і правду рознесли
По всьому світу. Ти ж під тином,
Сумуючи, у бур'яні
Умерла з голоду. Амінь.
Вот вам и Успение Богородицы. А вот -- дальнейшая история Церкви:
А потім ченці одягли
Тебе в порфіру. І вінчали,
Як ту царицю... Розп'яли
Й тебе, як сина. Наплювали
На тебе, чистую, кати;
Розтлили кроткую!
Антицерковный дух Тараса Шевченко неистребим:
Зацвіла в долині
Червона калина,
Ніби засміялась
Дівчина-дитина...
... Якого ж ми раю
У бога благаєм?
Рай у серце лізе,
А ми в церкву лізем,
Заплющивши очі... (1849)
Радетель за чистоту апостольской веры (мы видели,
как он отделал апостолов) поливает грязью Отцов Церкви, которые для
него являются лжеучителями: "О, святые, великие, верховные апостолы,
если бы вы знали, как мы запачкали, как изуродовали провозглашенную
вами простую, прекрасную светлую истину. Вы предрекали лжеучителей, и
ваше пророчество сбылось. Во имя святое, во имя ваше так называемые
учители вселенские подрались, как пьяные мужики на Никейском вселенском
соборе".
Здесь имеется в виду история со святым Николаем
Угодником, который на Никейском соборе не сдержался и ударил еретика
Ария. Шевченко или не знает, или умалчивает о том, что Собор осудил
поступок епископа и запретил ему совершать богослужения.
Далее продолжается апелляция к апостолам и
жалобы на тупое человечество: "Во имя же ваше поклоняемся безобразным
суздальским идолам и совершаем в честь вашу безобразнейшую вакханалию.
Истина стара и, следовательно, должна быть понятна, вразумительна, а
вашей истине, которой вы были крестными отцами, минает уже 1857
годочек. Удивительно, как тупо человечество."
Но как же мудр его поводырь!
Не устраивает его как христианство в целом, так и
православие в частности: "... город Чебоксары. Ничтожный, но картинный
городок. Если не больше, то, по крайней мере, наполовину будет в нем
домов и церквей. И все старинномосковской архитектуры. Для кого и для
чего они построены? Для чувашей? Нет, для православия. Главный
узел московской старой внутренней политики - православие.
Неудобозабываемый Тормоз по глупости своей хотел затянуть этот
ослабевший узел и перетянул. Он теперь на одном волоске держится".
(1857).
Украине, конечно, православие без надобности. И подлежит уничтожению:
Світе ясний! Світе тихий!
Світе вольний, несповитий!
За що ж тебе, світе-брате,
В своїй добрій, теплій хаті
Оковано, омурано
(Премудрого одурено),
Багряницями закрито
І розп'ятієм добито?
Не добито! Стрепенися!
Та над нами просвітися,
Просвітися!... Будем, брате,
З багряниць онучі драти,
Люльки з кадил закуряти,
Я вленими піч топити,
А кропилом будем, брате,
Нову хату вимітати! (1860)
Было, все было по кобзарю - и печь иконами
топили, и багряница шла на портянки... не пропали зря его труды. Ибо до
последних дней проповедовал он бешеную ненависть к Православной Церкви
и всему с нею связанному:
Моя ти любо! Мій ти друже!
Не ймуть нам віри без хреста,
Не ймуть нам віри без попа
Раби, невольники недужі!
Заснули, мов свиня в калюжі,
В святій неволі! Мій ти друже,
Моя ти любо! Не хрестись,
І не кленись, і не молись
Нікому в світі! Збрешуть люде,
І візантійський Саваоф
Одурить! Не одурить бог... (1860)
Неизвестно, какого "бога" имеет в виду Шевченко, а "Саваоф" -- это одно из имен библейского Бога.
Последние стихи принадлежат, разумеется,
наместнику Бога на земле, которому дано судить Церковь. По его мнению,
в храмах Божьих служат лакеи или языческие жрецы:
Кума моя і я
В Петрополіськім лабірінті,
Блукала ми - і тьма, і тьма...
"Ходімо, куме, в піраміду,
Засвітим світоч". І зайшли,
Єлей і миро принесли.
І чепурненький жрець Ізіди,
Чорнявенький і кавалер,
Скромненько длань свою простер,
І хор по манію лакея,
Чи то жерця: "Во Іудеї
Бисть цар Саул". Потім хор
Ревнув з Бортнянського: "О скорбь,
О скорбь моя! О скорбь велика!" (1860)
Священнослужители достойны только оскорблений,
которые им щедро раздаются - в прозе: "Рано поутру пошел в трактир,
спросил себе чаю и нарисовал из окна Благовещенский собор. Древнейшая в
Нижнем церковь. Нужно будет узнать время ее построения. Но от кого? К
пьяным косматым жрецам не хочется мне обращаться, а больше не к кому".
И -- в стихах:
... А маги, бонзи і жерці
(Неначе наші панотці)
В храмах, в пагодах годувались,
Мов кабани царям на сало
Та на ковбаси.
Высший подвиг христианина - монашеский подвиг. Но
не для Тараса Шевченко. Об одной своей героине, ушедшей в монастырь, он
говорит следующее:
... А її немає
І не буде вже, святої...
Де ж вона поділась?
У Києві пресвятому
В черниці постриглась.
Родилась на світ жить, любить,
Сіять господнею красою,
Витать над грішними святою
І всякому добро творить,
А сталось ось як. У черницях
Занапастилося добро... (1847)
В конце жизни он создает "ГІМН ЧЕРНИЧИЙ" (1860), в котором якобы от имени монахов богохульствует:
Удар, громе, над тим домом,
Над тим божим, де мремо ми,
Тебе ж, боже, зневажаєм,
Зневажаючи, співаєм:
Алілуя!
Якби не ти, ми б любились,
Кохалися б, та дружились,
Та діточок виростали,
Научали б та співали:
Алілуя!
Одурив ти нас, убогих,
Ми ж, окрадені небоги,
Самі тебе одурили
І, скиглячи, возопили:
Алілуя!
Ти постриг нас у черниці,
А ми собі молодиці...
Та танцюєм, та співаєм,
Співаючи, примовляєм:
Алілуя!
Ненависть к священникам была у него такой, что и
мертвых Шевченко не оставлял в покое. В 1860 году умер митрополит
Петербургский Григорий, который кроме всего прочего был известен
протестом против изготовления женской одежды из тканей, разрисованных
крестиками. Вот издевательский отклик на смерть митрополита:
Умре муж велій в власяниці.
Не плачте, сироти, вдовиці,
А ти, Аскоченський, восплач
Воутріє на тяжкий глас.
І Хомяков, Русі ревнитель,
Москви, отечества любитель,
О юбкоборцеві восплач.
І вся, о Русская беседа,
Во глас єдиний ісповєдуй
Свої гріхи.
І плач! і плач!
Аскоченский -- русский журналист из "Русской
беседы". Хомяков - русский религиозный мыслитель и поэт. В своем
дневнике Шевченко дважды переписал его стихотворение "Кающаяся Россия".
Очевидно, ему нравилось, когда каются другие. Самому, правда, подобное
и в голову не приходило.
Его не устраивает ни существо православия, ни
обрядность Православной Церкви. Вот впечатления от пасхального
богослужения 1858 года: "... В 11 часов я отправился в Кремль. Если бы
я ничего не слыхал прежде об этом византийско-староверском торжестве,
то, может быть, оно бы на меня и произвело какое-нибудь впечатление,
теперь же ровно никакого. Свету мало, звону много, крестный ход, точно
вяземский пряник, движется в толпе. Отсутствие малейшей гармонии и ни
тени изящного. И до которых пор продлится эта японская комедия?
В 3 часа возвратился домой и до 9 часов утра спал сном праведника." Почему же не святого?
На другой день - у М.С. Щепкина: "Христос воскрес!
В семействе Михайла Семеновича торжественного
обряда и урочного часа для розговен не установлено. Кому когда угодно.
Республика. Хуже, анархия! Еще хуже, кощунство! Отвергнуть веками
освященный обычай обжираться и опиваться с восходом солнца. Это просто
поругание святыни!".
Ну, зачем же обязательно обжираться и опиваться,
ироничный наш кобзарь? Почему бы не отпраздновать застольем великий
праздник православных христиан, да еще после 40-дневного Великого
Поста? Конечно, если постился. Если же не постился, не каялся в грехах,
не молился и не рад Воскресению Христа, то и праздновать нечего. Тогда
постоянный безбожный праздник всегда с тобой.
Отвратительна для Тараса Шевченко и православная
иконопись: "Проходя мимо церкви святого Георгия и видя, что двери
церкви растворены, я вошел в притвор и в ужасе остановился. Меня
поразило какое-то безобразное чудовище, нарисованное на трехаршинной
круглой доске. Сначала я подумал, что это индийский Ману или Вешну
заблудил в христианское капище полакомиться ладаном и деревянным
маслицем. Я хотел войти в самую церковь, как двери растворились, и
вышла пышно, франтовски разодетая барыня, уже не совсем свежая, и,
обратяся к нарисованному чудовищу, три раза набожно и кокетливо
перекрестилась и вышла. Лицемерка! Идолопоклонница! И наверное б... . И
она ли одна? Миллионы подобных ей бессмысленных, извращенных
идолопоклонниц. Где же христианки? Где христиане? Где бесплотная идея
добра и чистоты? Скорее в кабаке, нежели в этих обезображенных животных
капищах. У меня не хватило духу перекреститься и войти в церковь; из
притвора я вышел на улицу, и глазам моим представилась по темному фону
широкого луга блестящая, грациозно извивающаяся красавица Волга. Я
вздохнул свободно, невольно перекрестился и пошел домой." (1857).
"... Зашел в собор послушать архиерейских
певчих. Странно, или это с непривычки, или оно так есть. Последнее
вернее. В архиерейской службе с ее обстановкою и вообще в декорации мне
показалось что-то тибетское или японское. И при этой кукольной комедии
читается евангелие. Самое подлое противуречие.
Нерукотворенный чудовищный образ, копия с
которого меня когда-то испугала в церкви Георгия. Подлинник этого
индийского безобразия находился в соборе и замечателен как древность.
Он перенесен из Суздаля князем Константином Васильевичем в 1351 году.
Очень может быть, что это оригинальное византийское чудовище" (1858).
При таком отношении к византийским иконам
неудивительны уже следующие оценки религиозной живописи: "Один мой
знакомый, не художник и даже не записной, а так просто любитель
изящного, смотря на "Покров Божией матери", картину Бруни, в Казанском
соборе, сказал, что если бы он был матерью этого безобразного ребенка,
что валяется на первом плане картины, то он не только взять на руки,
боялся бы подойти к этому маленькому кретину. Замечание чрезвычайно
верное и ловко высказанное" (1857). Да уж, ловко. Ничего не скажешь.
Здесь следует напомнить слова святого Василия
Великого: "Икона - молитва, изобразительно выраженная...Оскорбление
иконы - святотатство, ибо оскорбляется не живопись, а Первообраз".
Итак, выясняется, что всю свою жизнь Шевченко
трудолюбиво оплевывал буквально все аспекты жизни Православной Церкви.